своими словамиопубликованноекнигикое-какая критикаблогe-mail
шарж Александра Немятого

Александр Хургин

Кое-какая критика

Ночной ковбой. М.: Вагриус, 2001

Афиша

Александр Хургин живет в городе Днепропетровске сопредельного государства Украина и пишет русскую прозу. Про то, как живут в этом самом городе и вообще в сопредельном государстве. Например, о том, как рядом с фешенебельным рестораном стоит на посту девятнадцатилетний милиционер по фамилии Ильченко. Ресторан называется "Ночной ковбой". И рассказ, давший имя сборнику (М., "Вагриус"), называется "Ночной ковбой". И выходит, что Ильченко тоже в некотором роде "ночной ковбой", хотя строго-настрого ему наказано: стоять тихо, ни во что ни в коем разе не вмешиваться, пистолет из кобуры не вынимать. "Да и не смог бы он, наверно. Они же, какие ни есть, богатые, а все равно люди. Живые и здоровые существа. Он только мог рисовать в уме оптимистические картины - что вот он подходит к тому, допустим, толстяку, вынимает своего "макарова" и выпускает ему в брюхо пол-обоймы минимум. А девку его победно уводит с собой. Куда уводит, Ильченко не думал. Уводить ее было, если подумать, некуда. И в его воображаемой картине присутствовало только "уводит". И все, без уточнений и адресов. Зачем ее уводить, Ильченко тоже представлял себе слабо и неопределенно. Не знал он, что делать с такими красивыми девками. Он и вообще не знал, что надо с ними делать. Хоть с красивыми, хоть с уродками. Не было у него подобного опыта, чтобы он мог знать. Ну, как-то не вышло. Не успел он в свои первые девятнадцать лет приобрести этот жизненно важный опыт общения полов. Здесь у него все было впереди. Если, конечно, было. Поскольку служит он в ресторане "Ночной ковбой" и никто на него не смотрит, ни одним взглядом не удостаивая. Так можно и всю жизнь прослужить. Никем не замеченным". Кроме Хургина. И нас с вами. Вагриусовский сборник составили двенадцать рассказов и четыре повести. В том числе незабываемая "Страна Австралия", напечатанная "Знаменем" в 1993 году. Уже тогда стало ясно: Александр Хургин настоящий писатель.

Андрей Немзер
"Время новостей"
18.01.02

Книги за неделю

...К повестям и рассказам днепропетровского писателя Александра Хургина вполне подходит ильфовское определение "хорошо темперированная проза". С ровной интонацией он рассказывает истории из самой обычной жизни. Некоторые сюжеты социальны, как телерепортаж: герой рассказа "Не спас" вступает в бесконечный и заранее обреченный на провал спор с разорителями кладбища. Другие - в меру сюрреалистичны: например, ненавязчиво намекает на роль искусства в современном обществе рассказ "Виолончель Погорелого". Эту самую никчемную виолончель с потерянным смычком случайно находит у себя в квартире странный персонаж по фамилии Погорелый. Еще к нему приходят пожить кошка, собака и соседка Елена - вместе со всеми приблудшими, и виолончелью в том числе, герой ежевечерне выходит погулять. Погорелый воображает, что приобщился к всевозможным культурным, моральным и семейным ценностям, но идиллию разрушает вопрос "чужого неизвестного мальчика": "Дядя, ты что, из цирка?"

Сам явно опасаясь такого вопроса, Александр Хургин старается не выходить за рамки добротной прозы. В новую книгу включена его "визитная" повесть "Страна Австралия" (1991-1992). Тогда в качестве награды за все мучения (у героини погиб на заводе муж, другая стала инвалидом, третья не нашла любовь, четвертому выбили золотые зубы, пятый работает уборщиком в туалете) писатель взял и отправил персонажей повести в Австралию. Самолет, на котором они все собрались, направлялся в Карелию, но заблудился.

С тех пор писатель хорошо освоил несложный маршрут избавления от сплошь незадачливых героев. Персонажей повести "В песках у Яши", в жаркой пустыне ищущих исчезнувшего мужа героини, - соответственно, "к Яше в пески". Потерявшегося между двумя любовницами героя рассказа "Равнобедренный треугольник" - в воспетый Окуджавой "синий троллейбус", из которого никто не хочет вылезать: "А когда троллейбус приехал на конечную остановку, остановился и открыл все двери, из них никто не вышел". Более замысловато распорядился автор судьбой "Ночного ковбоя" из рассказа, давшего имя всей книге. Герой уже в 19 лет попал в "маленькие люди". Его отчислили из института, но устроили на непыльную работу охранника. По вечерам он, снабженный "макаровым" с полной обоймой, стоит у входа в местное заведение под названием "Ночной ковбой". Иногда "человек из ресторана" тешит себя сравнениями с "припудренными и прилизанными господами": "Он, пожалуй, согласился бы не принадлежать к хорошим людям, а к плохим принадлежать". Наконец, у персонажа все-таки появляется возможность поспорить с автором: либо так и будет стоять незамеченным, либо всех, как ковбой, перестреляет - этот вопрос в финале рассказа так и остается открытым.

Лиза Новикова
"Коммерсантъ",
06.02.2002

И сложит оружие непобедимая зима

Милый Саша, я не писала с неделю и вот собралась, дочитавши сборник и, кажется, перепоняв заново какие-то вещи, понятые, казалось, мной, еще когда я читала Ваши тексты по первому разу - в присланных Вами тонких украинских книжечках, или в "Словесности" с экрана, или в файлах, прицепленных к Вашим письмам. Я дружу с этим сборником, Саша, мне приятен его шрифт и тонкая бумага, и блестящая картинка с карусельными лошадками на матовой серой обложке, и сам тот факт, что вот - есть Ваша книга, изданная в России, реальная такая книга, ослик на корешке, ваше отчество на четвертой с конца странице. Радостно это мне.

Вот что я думала, Саша, пока перечитывала Ваши тексты, впервые собранные под одной обложкой, впервые позволяющие мне посмотреть целиком на девяностые Вашими глазами. Я думала: жизнь чудовищна, милый Саша, и нет у нас, человеков, способа все это вынести и перетерпеть, кроме как день за днем перетерпевая и на себе вынося из серого огня кромешного бытийного ада крошечные наши любови и крошечные надежды, и крошечные мечты, - и до самыя, я думаю, до смерти так и предстоит нам, Саша, плести из этих лоскутков по-восточному пестрый и по-украински хлипкий коврик осмысленного существования, и спать на нем клубочком, как наши кошки, от вечера до утра, и утром просыпаться, шарить окрест, едва открыв глаза, нащупывать новый ошметок терпения, доверия, привязанности, тепла, нужности нашей кому-нибудь, наконец, - и плести, плести, плести, плести дальше.

Милый Саша, рассказывала ли я Вам завиральную теорию про "добрую литературу"? Если нет - я в двух словах: понимаете, есть очень мало авторов, у которых отсутствует понятие "отрицательный персонаж". То есть понятие у них, может, такое и есть где-то в голове, но вот в текстах у них нет отрицательных персонажей, никого противного, никого, кто вызывал бы отвращение или желание, вашим языком говоря, что-нибудь с ним проделать непоправимое тупым тяжелым предметом. Ну, например, Геласимов, у которого "Фокс Малдер похож на свинью" (не знаю, добрался ли этот сборник до Украины, но если нет - кажется, есть в сети или я могу Вам передать) - он такой автор. А другие примеры мне сейчас в голову не идут. Кроме, собственно, Вашего "Ночного ковбоя".

Понимаете, Саша, мне очень мило, что у Вас нет ни одного персонажа, которого я не могу, как говорится, "по-человечески понять". Я их всех могу по-человечески понять, потому что они по-человечески живут, бытуют, зимуют, как зверюшки, плетут свой коврик, спят на нем клубочком по ночам. И Пятаков, котрый чуть Пашку тяжелым тупым предметом не убил, и последний разблядун, он же жизнелюб, Жора, и Вовик, требовавший от жены своей, Даши, физической близости, хоть она и была инвалид второй группы и все у нее внутри было повырезано, и Самаев, калекой сделавший на всю жизнь жену свою Ольгу Степановну, - они человеческие все люди, Саша, и совсем не хочется мне от них шарахаться или что-то такое, а хочется пожать плечами и сказать: "Ох", и еще сказать: "Ну и дела". Потому что, милый Саша, Жора Ваш любил всех своих женщин, а Вовик забрал Дашу, инвалида второй группы, из больницы домой и холил ее и выхаживал, а Самаев попросил близнеца своего Толяна переспать с женой, Ольгой Степановной, потому что любил ее и жалел. И надо бы им всем, Саша, а не только героям "Страны Австралии", сесть в один большой самолет, как сделали герои "Страны Австралии", и заблудиться на своем воздушном пути, и попасть в неведомую страну, - может, и в страну Австралию, чем черт не шутит, и жить там на летном поле большой коммуной, поддерживая друг друга и любя, и, может, завести себе какую-нибудь общую кошку или даже нескольких. И собак. И собаки их становились бы на задние лапы, а кошки бы через них прыгали, как в самой любимой мною и самой светлой из всего Вашего "Виолончели Погорелого", - хоть и не цирковые они были бы совсем, эти кошки. И виолончель бы там тоже откуда-нибудь взялась.

Вы только не иронизируйте, Саша, но я их, Ваших героев, вижу, как новое, прости господи, поколение "маленьких людей" в русской литературе. Всех - и хороших, и плохих. Понимаете, Саша, это Вам уже не акакии акакиевичи и не герои Зощенко. Ваши - они умеют за себя еще при жизни постоять, - как Лена Ярченко, усевшаяся с двумя детьми под бюстом Ленина посреди завода и требовавшая себе квартиру, или как Михайлов, спрятавшийся от жены и алиментов так, что не найдешь, или как Игорь Семенович, боровшийся за могильную плиту своих родителей, покуда только существовала эта раздробленная впоследствии вандалами плита. И, нет, никаких "зачем вы меня мучаете?" я от них услышать не жду, не представляю себе. Хоть и мучают их так, что хоть вой, - и громадная ледяная жизнь, и одиночество, и бешеная политическая круговерть, и телесная слабость, и страх, и бессмысленный нелюбимый труд. Но за шинелью своей, я думаю, они придут еще при жизни, как я уже говорила. Хотя, может, и с тяжелым тупым предметом в руке. Это да, это не исключено.

И еще мне приятно, Саша, что нигде не впадаю я от Ваших текстов в беспредельную и безвыходную тоску, в которую, кажется, должна была бы впадать при чтении, например, рассказов "В ожидании Зины" или "Ночной ковбой". Я понимаю, да, что чудовищны эти миры, в которых весь дом ждет денег от почтальонши, а почтальонша ходит с газовым баллончиком, чтобы ее не растерзали, если она денег не принесет, а Алябьева не берет уже газовый баллончик, потому что он постоянно пьет "левую" водку по две гривны за бутылку, а друг его Сашка-рыбак ест рыбу прямо из реки и кота своего ею кормит, и кот у него стал весь лысый и светится в темноте, а Сашка сам - ничего, как ни в чем не бывало. Я понимаю, да, что надо бы мне взвыть при одной мысли о таких мирах, но мне не воется, не хочется, потому что, черт, Алябьева же не берет газовый баллончик! И Сашка - как ни в чем не бывало! И значит, будем жить, Саша, будем жить! И любить других будем так, как "В песках у Яши", - чтобы просидеть неделю, задыхаясь, в неведомом номере неведомой гостиницы в неведомой азиатской стране, потому что ваша жена решила ехать на похороны двенадцать лет назад забытого ею мужа, и вы поехали с ней, и потом она сказала, не объясняя ничего: "О поездке забыли навсегда. Ладно?" - и вы сказали: "Ладно".

И тогда, Саша, наступила бы для нас нечеловеческая человеческая свобода, - как для беглого Михайлова или богатой Стеши, или как для старика Полухина, когда он возвратил себе последнее в мире желание, или как для трехцветной кошки, живущей на пляже близ столь памятного мне своими ярко-голубыми домами города Бердянска. И мы легли бы на теплую воду бердянского заливчика и поплыли, и вдруг поняли бы, что этот чертов автобус - Ивеко-КрАЗ - может уезжать в Днепропетровск когда угодно, - мы не поедем. Что мы не хотим назад, в дерьмо, в нелюбовь, в грызню. Что ночи сейчас теплые и можно спать на пляже - кошка же там спит. Что мы остаемся. И мы бы остались и плыли дальше, и плыли, и плыли, и, может, доплыли бы незаметно до какой-нибудь теплой страны. Скажем, до страны Австралии.

Линор Горалик,
"Русский журнал"
19.02.02.

Вернуться к списку статей

Книги Александра Хургина можно купить. Но можно и не покупать. Но лучше купить

© Александр Хургин, 2013

© Alex Kachanov, разработка сайта, 2011