своими словамиопубликованноекнигикое-какая критикаблогe-mail

Александр Хургин

Беруши

Неля Явская жила красотой мира и окружающей среды обитания. И больше ничем. И если бы в мире красоты не существовало в наличии, она бы, наверно, от этого умерла. Потому что жить бы ей было нечем. Она еще чистой и большой любовью могла бы жить как женщина в половом отношении, женщинам это присуще, но любви – в исчерпывающем смысле слова – ей давно что-то не выпадало. Обходила ее любовь стороной как большая, так и чистая. А с некоторых пор Неля уже и не ждала, что любовь с ней случится, так как, во-первых, жила красотой, а во-вторых, понимала по здравому рассуждению, что ждать прихода в свою жизнь любви ей и неоткуда. Работала она в чисто женском коллективе, где все сотрудники и все больные являлись женщинами разных возрастов и диагнозов. За исключением, конечно, завотделением и нескольких дураков-санитаров. Но завотделением был и на вид, и по своей глубинной сути козел козлом, а санитары, значит, и того хуже. В таких и захочешь влюбиться – не получится ничего, как ни старайся, потому что любовь, конечно, зла, с этой мудростью народной никто не спорит, но предел ее злость все же имеет.

А прежде, в ранней молодости и в юные годы, кое-какие мужчины и некоторые возвышенные чувства у Нели Явской случались и имели место. Так что, старой девой она, слава Богу, не была. То есть она ни старой не была, ни девой. Но и чувством любви в последнее время не могла Неля честно похвастать и предъявить его в лучшем виде интересующимся, как говорится, лицам. Не имелось у нее никакого такого чувства по нулевому варианту или, проще сказать - ни ее никто из мужчин сейчас не любил, ни она никого не любила, отвечая им, мужчинам, взаимностью. И Неля жила, наслаждаясь одной голой красотой, поскольку красоту, ее можно создать самостоятельно и рукотворно. В отличие от любви.

Она так про это говорила, Неля:

– Каждый, – говорила, – человек есть кузнец своей собственной красоты. И: – Не знаю, – говорила, – как кому, а мне красоты для полноты жизни и удовлетворения моих духовных потребностей – предостаточно.

И кроме того, она любила повторять и была непоколебимо уверена, что красота и только красота спасет когда-нибудь мир во всем мире, тут она целиком стояла на стороне писателя-классика Ф.М. Достоевского.

Ей многие возражали, говоря:

– От чего спасет?

А Неля им отвечала:

– От всего.

Но ей опять, снова и снова, возражали, утверждая небезосновательно, что мир уже ничто не спасет, и где, говорили, она, твоя красота есть, и кто ее видел? А Неля говорила, что ну как же, красота – она присутствует везде и всюду. Куда ни глянь.

– Вот человек, – говорила, – например. Хотя бы я. Мое лицо и волосы, и мое тело – это и есть самый высокий символ красоты, ее воплощение в жизнь. Так же и все другие люди.

– Завотделением наш, – говорили те, которые были с ней целиком не согласны. – Или санитары.

– Завотделением, – говорила Неля, – я признаю, козел козлом, а санитары и того хуже. Но остальные-то ведь не такие.

– А какие? – спрашивали у нее. И она отвечала:

– Красивые. Какие ж еще?

И конечно, над ней посмеивались знакомые за такие слова и за все ее женское мировоззрение, намекая, что работа в этом специфическом отделении на нее влияет не в положительном смысле. Да Неля и сама иногда подмечала за собой что-нибудь такое. Лишнее и постороннее. Например, она любила синяки от уколов рассматривать на теле больных. Так, бывало, и залюбуется, в особенности, когда много их в ходе курса лечения набиралось, и они сливались в узоры причудливых форм и разных цветов спектра – от красного до фиолетового. А бывали синяки оттенков утреннего моря и неба после захода солнца. И Неля, случалось такое, вкатит укол того же гидроперидола и стоит зачарованная, наслаждаясь видом этого узора. А потом очнется, спохватится и говорит:

– Ой, что это я? – и велит санитарам: – Ведите больную в палату. Пусть отдыхает.

И больную поднимают с кушетки и уводят, а Неля думает: "Надо, – думает, – держать себя в руках, потому что все же работа есть работа, и мои частные эстетические пристрастия и понятия тут могут оказаться неуместными, несмотря на то, что красота уместна всегда и во всем".

И Неля дорабатывала в таких случаях с нетерпением свой напряженный рабочий день, сдавала смену вечерней сестре и уходила к себе домой, чтобы там отдыхать душой среди картин. У нее квартира вся обвешена была ими, произведениями искусства живописи. Картинами то есть. Неля их из журналов на протяжении лет вырезала. Из "Огонька", из "Юности". Когда-то эти, да и другие общественно-политические и художественные журналы такие вклейки печатали с шедеврами лучших художников всех времен и народов. А потом и другие, более современные и высококачественные в полиграфическом смысле издания, тоже. И она вырезала эти мировые шедевры и, в рамки вставив, развешивала по стенам. И комната ее жилая приобрела в конечном счете вид музея изобразительных искусств в уменьшенном масштабе. А рамки Неля сама изготавливала, своими нежными руками. Это она имела хобби такое в жизни - рамки изготавливать для картин. Покупала в магазине "Юный техник" дешевые отходы деревообрабатывающих и мебельных производств – планочки всякие разнокалиберные, дощечки, реечки. Или со строек утаскивала, что валялось без дела и присмотра – и из этого всего, значит, делала рамки для картин. У нее и инструмент весь дома имелся столярный. Ей на день рождения последний мужчина, какой за ней ухаживал в ее жизни, этот инструмент подарил, преподнес как бы ради шутки. Узнал от нее, что рамки эти сама она изготавливает, лично, и принес ей полный набор инструмента в специальном чемодане с ячейками. И чего в нем, в этом чудо-чемодане, только не было. Ну все было. И рубанок с фуганком, и стамески с ножовками, и штихеля, и напильники всех видов, и сверла, и молотков целых два, и топорик, и коловорот. Ну и метр, конечно, складной был ярко-желтого цвета, и рейсмус, и уровень, и прочие бесценные принадлежности. И вот этот набор принес со своей работы дорогой ее Вася Братусь. Принес и подарил. Для смеху и веселья. Ему же ничего не составляло взять один набор у себя на производстве, где он в должности старшего мастера трудился, а сделать женщине такой подарок вместо духов общепринятых или, там, колготок было ему, понятное дело, интересно. Пошутить так, в оригинальной манере. А она, Неля, увидев подарок, не знала, как его благодарить и во что целовать. Говорила:

– Мне сроду никто и никогда ничего лучшего не дарил.

И говорила, что только истинно любящий человек мог до этого догадаться и попасть прямо не в бровь, а в глаз – как в копеечку.

А Вася Братусь, он, поняв, что никакого веселого смеха и никакой шутки не произошло из его затеи, сказал с досадой, что ты или больная и не в себе, или придуриваешься таковой. Но чувства юмора в тебе по-любому нету, а я, говорит, с женщиной, этого главного человеческого чувства лишенной, не могу в близких отношениях долго состоять и не желаю. И он ушел безвозвратно в день ее рождения и к столу не сел, и не выпил за Нелино здоровье ни одной капли вина или водки. То есть он даже не ушел, а уехал на своем велосипеде марки ХВЗ. А набор остался Неле навсегда в знак памяти о нем, об этом мужчине шутливом по фамилии Вася Братусь, за которого надеялась и рассчитывала она выйти, дабы создать семью, замуж. Ведь она же любила его всем сердцем и всегда наблюдала из окна, как подкатывал он к ее дому на прекрасном легком велосипеде и как сквозь вертящиеся спицы колес били солнечные лучи, и как спицы серебрились, отсвечивая веерами теней и бликов. А сам этот мужчина ее любимый, Вася, сидел в седле прямо и несгибаемо, степенно крутя педали по часовой стрелке. И велосипед преобразовывал своим механизмом вращательное движение его ног в поступательное и ехал. И Неля всегда ждала Васю, глядя на дорогу, и думала с удовлетворением: "Все-таки он красив, мой Василий, по-настоящему красив, тем более верхом на велосипеде". И еще думала она втайне и мечтала, что, сочетавшись с Васей браком, сможет стать Нелей Сергеевной Братусь и это тоже будет красиво. А если составить двойную фамилию, скажем, Братусь-Явская или наоборот – Явская-Братусь, то еще красивее получится и благозвучнее.

Но мечты ее эти интимные рухнули в одночасье и не сбылись, так как, подарив столярный набор, ушел желанный Василий на веки, как говорится, вечные и не вернулся, и женился, наверно, на ком-нибудь другом – мало ли на белом свете желающих женщин. Во всяком случае, с того самого давнего дня не видела Неля ни разу его велосипеда ХВЗ с блестящими спицами колес и Василия тоже не видела и не встречала.

Зато, конечно, рамки для картин стало ей легче изготавливать и удобнее во всех отношениях, и выходили они у нее гораздо красивее и ровнее, чем раньше. Потому что хороший, настоящий, инструмент в этом тонком деле – главное условие успеха и качества работ.

И в часы своего досуга Неля делала рамки, много рамок, поскольку и картин у нее было за годы и годы скоплено огромное количество. Причем представляли из себя эти рамки не просто четыре планки, сбитые перпендикулярно гвоздями, а для каждой картины изготавливала их Неля по-разному, с учетом того, что на картине изобразил художник и в какой цветовой гамме. Если, допустим, изобразил он светлый женский образ или Мадонну какую-нибудь Сикстинскую, рамку Неля выстрагивала объемную и резную, с орнаментом по всему периметру, а если мужчина на картине был нарисован в строгих тонах или рыцарь на перепутье – то и рамка изготавливалась соответственно строгая и простая, без украшательств. И цвет рамок, их то есть окраску, подбирала Неля для каждого отдельно взятого случая особо и ответственно – чтобы, значит, он, цвет, подчеркивал собой смысл и квинтэссенцию произведения искусства и оттенял, а не вступал с ними в противоречие.

И висели картины у Нели не только в комнате, как когда-то, когда начала она только составлять свою коллекцию красоты, но и в коридоре тремя рядами, и в кухне, и везде, где место позволяло и имелось освещение, чтоб смотреть и видеть нарисованное. А те картины, какие не умещались на стенах, у Нели в кладовке хранились – в запаснике, значит, благодаря чему имела она широкие возможности изменять при желании экспозицию по своему вкусу и усмотрению. Когда же наступил неизбежный момент переполнения кладовки до отказа, Неля стала на работу картины относить и там, в палатах и в коридоре, развешивать. Завотделением увидел впервые ее самоуправные действия и говорит:

– Это что? Я спрашиваю.

А Неля ему ответила:

– Живопись, произведения изобразительного искусства.

– Зачем? – спросил у нее завотделением.

А она ему ответила:

– Красиво.

Ну и завотделением отстал от Нели и махнул рукой, подумав, что пускай, лишняя психотерапия не повредит, и все было бы совсем хорошо, если б дураки-санитары картины не портили, пририсовывая женским лицам усы, а мужским – рога. А портрету мадемуазели Шарлотты дю Валь д'Онь они продырявили рот и воткнули туда потухший окурок.

Но картин у Нели дома было несметное число, и она молча заменяла изуродованные портреты на новые. Один раз только не сдержалась – это когда коням под тремя богатырями санитары пририсовали гадость. И Неля назвала их дураками и еще ублюдками. Прямо в лица так их назвала. Крича, что больные люди понимают красоту мира и завотделением ее не отрицает, а вы, ублюдки бесчувственные, попираете.

А после работы возвращалась Неля Явская домой уставшая физически и духовно, садилась где-нибудь, допустим, посреди комнаты в кресло и смотрела свои картины – не все подряд, а те, какие ей в этот именно час хотелось смотреть больше всего. "Аленушку", например, художника Васнецова Виктора Михайловича или, может быть, "Саскию ван Эйленбурх" Рембрандта ван Рейна. Картину "Утро" А.Шилова тоже обожала она разглядывать вечерами. А самой лучшей, любимейшей ее картиной было полотно Питера Пауля Рубенса под названием "Портрет камеристки инфанты Изабеллы, правительницы Нидерландов". Ей вообще больше импонировало и нравилось, когда художники женские портреты изображали на своих полотнах. Женщины у всех художников красивее выходили, чем мужчины. Наверно, потому что самих женщин, с которых они срисовывали эти портреты, художники выбирали красивых, а не абы каких-нибудь. Ну и, возможно, любили они этих женщин и рисовали их с любовью в сердце и душе. Хотя про это Неля точно ничего сказать не могла, про это не знала она ничего достоверного. Но то, что она могла часами сидеть и свои эти излюбленные картины рассматривать до мельчайших деталей и подробностей – это факт из ее жизни непреложный. Особенно, если тишина вокруг и никаких посторонних шумов с улицы и из соседних квартир не доносилось. Что бывало, понятно, нечасто. Ночью разве что темной, да и то не каждой. Поскольку и ночами постоянно что-нибудь вокруг происходило – то у одних соседей праздник семейный с салютом, такой, что мертвый проснется и на ноги встанет потанцевать, то другие соседи личные свои отношения выяснять начнут во весь голос, то "скорая" сиреной взвоет, то милиция, то еще что-нибудь стрясется громкое. А по вечерам – вообще. Обрушивались на Нелю шумы самые разные и со всех возможных сторон, что, конечно, не позволяло ей сосредоточиться на восприятии искусства и получении истинного удовольствия от красоты. Тем более у нее этаж низкий, а во дворе, под окнами дети с матерями обычно гуляли, и матери на детей кричали во время воспитания и ругали их для их же пользы разными последними словами. И доминошники тоже, ясное дело, ругались и спорили насчет «рыбы», вплетаясь в общий хор, и крыли отборным витиеватым матом почем зря.

Когда-то Неля выходила во двор и говорила матерям:

– Разве можно, – говорила, – так на родных детей? Такими словами последними. Разве это красиво?

И доминошников она пробовала урезонивать и взывать к их совести, а также мужскому достоинству.

– Как вам, – говорила, – не стыдно матерно выражать свои мысли? Ведь вокруг вас женщины с детьми находятся.

Но матери ничего ей не отвечали, отходя в сторону, и все равно орали на детей, ими рожденных, и били их по всяким мягким местам, а доминошники ей говорили в своем стиле:

– Вали, – говорили, – отсюда, проваливай.

А вслед еще и добавляли, что у нее не все, мол, дома и что она в секте состоит тоталитарной – не иначе. Ну вот Неля и перестала в конце концов выходить и разговаривать с жильцами соседскими, убедившись в бесполезности этих разговоров, а стала закладывать уши берушами.

Беруши – это такие затычки специальные для работников производств с повышенным уровнем шума. Расшифровывается название это странное просто – "Береги уши". А Неле их посоветовала на вооружение взять нянечка одна. Она на ночь себе эти беруши вставляла, чтоб не слышать храпа мужа и детей. И Неля, по-своему применив ее опыт, стала картины смотреть с закупоренными ушами. И сначала это было не очень приятно, с непривычки, потому что голова от берушей наливалась у нее тяжестью и как будто распухала, а после она притерпелась к ним, к берушам, и случалось даже, забывала их вынуть и спать с ними в ушах ложилась, и на работу могла так пойти. И только придя, вспоминала про них, так как слышала смутно и неясно то, что ей говорили. Короче, беруши эти оказались настоящей для Нели находкой – тем паче, что у них еще одно неожиданное свойство проявилось и обнаружилось.

После того, как привыкла Неля к их применению, и они стали неотъемлемой принадлежностью ее самой. А без них ей недоставало чего-то, и беспокоили пустые дырки в ушах, и казалось ей, что эти дырки у нее сквозные, и в них свистит порывистый ветер. А когда в ушах ее лежали беруши, все приходило к допустимой норме, и ветер стихал, оставив после себя легкую тяжесть в области затылка и шеи, ватную такую тяжесть, сладостную. Потом в голове у нее возникал, самозарождаясь, продолжительный звук низкого тона и звучал этот спокойный звук какое-то время – до тех пор звучал, покуда Неля не настраивалась вся на его волну, а как только она настраивалась, звук начинал осторожно расслаиваться и вибрировать, и менять свой постоянный тон. В общем, музыка происходила из этого одинокого мягкого звука и, произойдя, звучала внутри у Нели, за ее пределы не вырываясь. Во всяком случае, никто, если рядом с ней оказывался, никакой музыки не слышал, будто бы ее вовсе не существовало. Неле как-то пришло на ум, что если беруши вынуть, когда музыка в ней звучит, то она и наружу прольется – для всех – и все вокруг получат возможность эту ее музыку услышать и насладиться ее звучанием наяву. Но как только она это сделала, музыка в ней оборвалась, издав такой глиссирующий звук, какой издает тромбон, если тромбонист во время игры засыпает. И вовне ни капли этой музыки не просочилось и не проникло, а в ушах Неля услышала свист и завывание ветра. И тогда она немедленно вернула беруши на их места, и иссякнувшая было мелодия постепенно восстановила себя в Неле, наполнив ее всю и осчастливив. Вначале голову наполнив, потом легкие, а потом и остальное пространство тела.

И все теперь Неля делала под музыку. И рамки мастерила, и картины смотрела, и на работе работала. Причем мелодий в ней жило, как выяснилось, множество, и они сменяли одна другую в зависимости от того, какой картиной Неля любовалась и в зависимости от ее настроения, общего состояния и вообще, в зависимости от всего на свете. Даже от того, какого цвета на Неле было платье надето и что ей сказал днем завотделением, и издевались ли над ее рукотворной глухотой и отрешенным видом санитары. Потому что Неля в конце концов бросила вынимать из ушей свои затычки музыкальные и дома, и в отделении, и везде. Она научилась понимать, что ей говорят, по движению губ – как глухонемые люди понимают, хоть это было и не так-то просто. Но она научилась. А научившись, обрела возможность слушать музыку в себе практически непрерывно и, чем больше она ее слушала, тем больше ей этого хотелось. То есть пристрастилась Неля к внутренней своей музыке чуть ли не сильнее, чем к изготовлению рамок и к просмотру картин великих мастеров. А наиболее хорошо и прекрасно ей было, конечно, когда глаза созерцали нетленные произведения живописи, а внутри в это же время музыка звучала. При таком стечении наивысший гармонический эффект достигался, и Неля очень быстро поняла и убедилась, что это стечение и есть настоящая красота, красота, как говорится, с большой буквы. И без музыки своей она уже просто не смогла бы жить среди людей и являться членом их общества. Потому что, если ей приходилось вынимать беруши, музыка в ней умолкала, и у Нели почти сразу же начинали подрагивать пальцы, и настроение ухудшалось, и под воздействием внешних шумов и свиста ветра ее тело поражала одна большая ноющая боль, которую терпеть было невыносимо даже женскому терпеливому организму. Так что, если б и вздумалось Неле теперь жить, по-старому, в общем человеческом шуме, она бы этого не смогла по состоянию своей души. И какое чуть не случилось несчастье, из-за того, что купила она берушей этих в аптеке без запаса, одну коробку единственную. По глупости своей и недальновидности так купила. А они взяли и подевались с прилавков неизвестно куда – словно корова их языком слизала. Наверно, много стало желающих от шумов различных себя защитить и спасти.

И хоть Неля свою коробку экономно использовала, меняя беруши при самой крайней необходимости – когда голову, допустим, мыла и нельзя было попадания воды на них избежать, – а все равно ничего бесконечного в жизни нет, как ни тяни. Да и что она могла? Разве только голову реже мыть – волосы, говорят, и неполезно мыть часто. Поэтому хоть проблема гигиены Нелю не очень волновала. Зато таинственное исчезновение из аптек города и области берушей волновало чрезвычайно и остро. И она обращалась уже в Международный Красный Крест и в различные благотворительные фонды, и к представителю главы облгосадминистрации лично. Естественно, без толку – представитель этот хваленый ее не принял, а из Креста и фондов ничего по существу не ответили, и Неля, отчаявшись и разочаровавшись в официальных путях достижения своей цели, пошла на то даже, чтоб попросить помощи у завотделением. У него же были связи и личные знакомства в мире медицины и фармакологии. А завотделением ей сказал:

– Да вы ватой заткните уши, и все. Зачем вам беруши?

Неля ему объясняла, объясняла, что ватой не годится из-за того, что вата только от свиста ветра защищает, а музыки не дает. Но завотделением твердил, как попугай говорящий, что это хорошо, раз не дает, что так и надо, а то от музыки, говорил, до беды один шаг – не больше. И с берушами, говорил, это каждый может существовать и любой, с берушами не фокус. И предлагал Неле снова начать жить, как все люди живут и как она сама раньше жила, то есть не затыкая ушей черт-те чем, а наоборот, жадно вслушиваясь в окружающую среду обитания, полную звуков и музыки на любой вкус, и всего, чего душе угодно.

Неля говорила ему, что ее личная среда обитания у нее внутри находится, а не снаружи, но он в ее эти тонкости вникать не стал и навстречу не пошел. Доказав тем самым, что права была Неля тыщу раз, считая его человеком черствым и некрасивым во всех смыслах.

А со стороны нянечки их, тети Поли, той, что беруши ей посоветовала в борьбе с шумом использовать, Неля никак не ожидала отказа. Она рассказала ей, тете Поле, о своем безысходном положении все начистоту – и про музыку, и про то, что с ног сбилась, беруши разыскивая днем с огнем, – рассказала и говорит:

– Одолжите мне, тетя Поля, хоть десяток их, берушей, на первое время, а я вам отдам. С процентами.

А тетя Поля ей ответила, как гром среди ясного неба:

– Не дам. – И: – У меня, – говорит, – у самой их недостаточно много.

Неля ей стала убедительно растолковывать, что не может и не в состоянии она без берушей существовать и «мне ж, – говорит, – во внутреннем мире они музыку сфер создают».

А тетя Поля:

– А мне, – говорит, – что? Хрен с маслом?

И после этого состоявшегося разговора Неля упала духом и опустила руки. Ведь не сегодня, так завтра беруши ее последние придут в негодность, и надо будет их вынуть. А другие, новые, взять негде. И значит, конец ее музыке и красоте в целом неумолимо близится и самой ей приходит окончательный и бесповоротный конец. Жила-то Неля Явская одной красотой и ничем больше, и лишиться ее было бы смерти подобно.

И она не могла себе простить, что не сообразила купить этих берушей коробок десять или пятнадцать, и не приложила все свои силы и средства для создания запаса их неиссякаемого, такого запаса, чтоб его с головой хватило и за глаза на всю жизнь и чтобы еще осталось тем, кто придет ей на смену. "Но кто же, – думала в свое оправдание Неля, – знал, что они такое побочное свойство имеют? Никто не знал. И что в аптеках не станет их начисто, тоже нельзя было предположить и предвидеть". Просто потому, что в жизни много чего предвидеть нельзя. Да практически ничего нельзя, если разобраться. Ну кто мог, допустим, предвидеть, что обыкновенный звонок в дверь окажется, как теперь говорят, судьбоносным и поворотным событием, а также и новым этапом? Неля, услышав, что в дверь звонят, ничего не только не предвидела, но и не предположила. Повернула ключ в замке, безразлично, и отворила входную дверь. А на пороге незабвенный Вася Братусь стоит, весь из себя…

И переступил он через порог, и сказал чуть-чуть хрипловато:

– Вот, – сказал, – вернулся я к тебе восвояси через много дней и ночей. И был я за эти годы семь раз женат плюс имел неофициальных подруг и спутниц самых разных – и с чувством юмора, и с другими сильными чувствами, – но лучше тебя никого я не встретил и не познал.

А Неля говорит:

– Я этому рада безмерно, Вася, но поздно, поздно, поскольку нет у меня берушей. А без них мне и жизнь не жизнь и ты, Вася, не Вася.

Вася, конечно, не понял, о чем это она, и говорит:

– Ты о каких берушах говоришь?

– А о тех, – Неля ему объясняет, – какие берегут людям уши от разных шумов и напастей, и какие пропали из аптек города и даже области – как в воду канули.

– А, об этих, – Вася говорит. – Тогда при чем здесь, – говорит, – аптеки? Да у нас на лесопилке этих берушей хоть жопой, извини за прямую речь, ешь.

И Неля услышала эти Васины слова и не поверила им, сказав:

– Это правда?

– Это не просто правда, – сказал Вася Братусь, – это сущая правда.

И тогда Неля обняла его руками и сказала:

– Вези. Сейчас вези, незамедлительно.

– Сейчас так сейчас, – сказал Вася, – тем более верный мой велосипед внизу – стоит, к газовой трубе цепью пристегнутый.

– Только много вези, очень много – чтобы и мне, и детям нашим, и внукам – всем, чтобы хватило.

И прыгнул так ничего и не понявший Вася в седло, и замелькали под ним педали и спицы, и понес его велосипед в направлении лесопилки с предельно возможной скоростью.

А Неля пока еще Явская, в преддверии триумфального возвращения Васи и любви в свою жизнь, подошла к окну, и стала глядеть в него на дорогу, а еще стала она ждать и надеяться и, ясное дело, верить. Пока, правда, неизвестно во что.

Книги Александра Хургина можно купить. Но можно и не покупать. Но лучше купить

© Александр Хургин, 2013

© Alex Kachanov, разработка сайта, 2011