своими словамиопубликованноекнигикое-какая критикаблогe-mail

Александр Хургин

Детско-взрослые рассказы

Жара

Полдень пятницы. Пыль и жара. Старик в тулупе стоит, привалившись к забору. Забор клонится под его напором. Верка крутит на себе хула-хуп. Который то и дело срывается с бёдер и падает в сухую траву улицы. И бьёт по щиколоткам. Верка морщится.

- Ой, бля, - шепчет она тихонько, - ой.

Старик провожает хула-хуп по ниспадающей взглядом и глубже погружается в тулуп.

- Тьфу ты ей Богу, - говорит он Верке. И забор не выдерживает. И валится.

Верка взвизгивает и, подхватив хула-хуп, как штаны, отскакивает. Забор падает на улицу, старик падает на забор.

- Тьфу ты, - говорит старик.

Он поднимается на карачки, трёт колено и бедро, постанывает, разгибается.

- Я не виновата, - говорит Верка. – Ты сам упал.

Старик ворчит «сам, сам» и ковыляет в дом. Забор остаётся лежать. Верка держит хула-хуп руками на талии. Весь её сарафан в пыльных поперечных кругах. Зад оттопырен. С кончика носа капает пот. «Не получается, - думает она. – Ничего у меня не получается».

А старик всходит на крыльцо и плохо думает о сыне – зачем он снял эту дурацкую дачу. Теперь придётся забор ремонтировать. Конечно, Верке нужен отдых – последний класс и так далее. И сыну, наверно, здесь лучше. Хотя бы прохладнее. Хотя бы по выходным. Всё-таки речка, лес, воздух.

Говорят, что в городе сейчас совсем жить нельзя. А здесь жару перенести легче. Старик здесь и вовсе мёрзнет. Руки, ноги, живот – всё у него мёрзнет. От острой нехватки жизненных сил. Вот, нашёл в даче чей-то тулуп и носит. Наверно, хозяйский или забыли прошлые дачники. Соседка говорит: «Дед, я от одного твоего вида в обморок падаю. Вся в поту». В обморок она падает. Коза драная, принцесса.

Ещё прошлым летом старик не мёрз. А этим уже мёрзнет. Во всяком случае, здесь, на лоне деревенской природы. Правда, дома, в городе, он тоже мёрз. Это от места жительства не зависит. Холод копится внутри, несмотря на жару снаружи. И вообще, несмотря ни на что. Он уже сказал сыну:

- Буду умирать, силы кончились.

А сын, конечно, стал на старика орать:

- А Верку, - говорит, - с кем оставить. Я работаю, жена работает. На тебя одна надежда.

«Ну какая может быть надежда на старика? - думает старик. – Смешно».

Верка берёт свой хула-хуп и отходит в тень дерева, которое клён. И стоит в тени. Остывает.

- Привет, - подходит к ней местный мордоворот Фёдор. – Остываешь?

Верка «да, - говорит, - остываю», а он говорит «жара».

- Верка! - над забором всплывает голова соседки. - Не разговаривай с Федькой, педофил он. У него и справка есть об освобождении.

- У, сука, - говорит педофил Федька и оставляет Верку в покое, уходит.

«Надо в город подаваться, - думает он, – или в столицу нашей родины. Там простор. А тут не дадут мне житья».

«Жалко, - думает Верка, - с виду хороший парень, на менеджера похож». Она прислоняется к бугристому стволу дерева и смотрит сквозь листву на солнце закрытыми глазами. Под веками у неё становится нестерпимо светло. До рези. Верка сжимает веки плотнее, так, что щёки и лоб идут складками – и глазам в темноте этих складок делается приятно.

- Верка! - слышит она и глаза открывает.

Солнце жжёт и слепит, пробивая лучами листву.

- Чего?

Верка отделяется от ствола. Идёт сквозь пролом в заборе к дому. И опять слышит:

- Верка!

Она заглядывает в дверь.

- Чего?

- Скажи отцу, чтоб на похороны никого не звал – не именины, - говорит старик.

- На какие похороны? – говорит Верка.

- Ты скажи, и всё.

- Сам скажи, - говорит Верка и выходит. Опять на улицу, под клён, в тень.

- Если никого не звать, - говорит старик сам себе, - никто не увидит меня в мёртвом виде, и всем будет казаться, что я живой. Что просто меня нет. Что я на даче.

Он улыбается своей нехитрой мысли, которая греет ему душу. Но не тело. Поэтому на кровать он ложится, не снимая тулупа. Ложится и долго лежит там в дрёме. Пытаясь согреться и переживая за Верку, которую здешние трактористы легко могут обидеть. Тем более что и сама она не против быть обиженной – кобыла.

Вечером приезжает из города сын. Видит поваленный забор. Тихо матерится. Старик всё ещё спит. Наверно, ему таки удалось согреться.

Верки нет. Хула-хуп стоит, прислонённый к дереву, которое клён. А самой её нигде не видно. Зато видно поблизости в сумерках соседкино ухо в профиль.

- Верку не видели? – спрашивает сын у соседки.

- Верку твою трактористы в клуб повели под руки. Или в стога.

Сын соседку терпеть не может и спасибо ей не говорит. Он думает, что не идти же ему в клуб, загонять Верку домой: «Скажет, что я её позорю перед трактористами. Скажет, что она взрослая. Соплячка». Про стога даже думать не хочется.

Он слоняется по дому, по двору, по улице. Съедает что-то из привезённых с собой продуктов. Остальное засовывает в холодильник. Опять слоняется по дому. Подходит к старику.

- Спишь?

Старик сначала ничего не отвечает, потом перекатывается со спины на бок и говорит:

- Сплю.

Перекатывается обратно и говорит:

- Почти уже вечным сном.

- Опять ты за своё, - злится сын, - надоел.

Наконец, приходит Верка. И приносит с собой в дом ароматы, которые и запахами-то назвать грех.

- Где была? - говорит отец.

- А мама не приехала? – говорит Верка.

- Нет.

- Опять в ночную?

- Хамишь, - говорит отец.

- В кино была, - говорит Верка.

- И как это кино называется?

- Не знаю. Оно без начала.

- Про что?

Верка думает.

- Про любовь, тебе неинтересно.

- Слышь, - старик смотрит в потолок. – На похороны не приглашай никого. Хочу отметить свой уход в семейном кругу родных и близких.

Сын и Верка прерывают разбирательство и смотрят на старика.

- Будет тебе в семейном кругу, – говорит сын. – И в тёплой дружеской атмосфере полного взаимопонимания.

Один глаз у старика слезится.

- Обещаешь? - слеза скатывается в воротник тулупа.

- А несёт от тебя чем? – сын продолжает процесс воспитания Верки.

Верка принюхивается к себе. Поводит носом.

- Чем, чем – ничем.

- Ты мне ещё забеременей. На каникулах.

Отец хочет дать Верке подзатыльник, но промахивается.

- Кстати, кто забор завалил? Трактористы?

Верка отступает на безопасное расстояние.

- Какие трактористы. Это дед завалил.

- Придумай что-нибудь умнее.

- Не хочу. Это дед. Дед завалил.

Отец издали замахивается на Верку.

- Ну убей меня, - говорит старик, - за этот забор, - и снова впадает в сон.

Сын поворачивается к старику, хочет что-то сказать, но в результате только машет рукой. Мол, да чёрт с вами со всеми и с вашим забором в частности.

- Иди спать, - говорит он Верке. И она, чтоб не нарываться лишний раз, идёт.

Но лечь не успевает, потому что появляется мама. Верка скачет от радости козлом.

- Привет, ты приехала?

- Привет, дай я тебя поцелую, - мама обнимает Верку. - А чем это от тебя несёт?

- Трактористами от неё несёт, - говорит отец, - трактористами.

- Ничем от меня не несёт, - Верка недовольно высвобождается из объятий.

- Чего приехала? - говорит отец.

- Отдохнуть, - говорит мама, – побеседовать.

Верка уходит во вторую комнату и устраивается там на ночлег.

- Умойся, - говорит отец. – И зубы не забудь почистить.

Верка послушно идёт к умывальнику и чистит зубы. Сплёвывая зелёным.

- И о чём мы будем с тобой беседовать? - слышит она из комнаты.

- А что, совсем не о чем?

Верка с начищенными зубами возвращается из кухни.

И тут в очередной раз просыпается старик. Он сонно ворочает головой. К стене. Затем от стены. Видит сноху. И бурно, как может, ликует.

- Вот, семья в полном сборе, - говорит старик. - Можно умирать.

- Умирай! - орёт сын. – Давай, умирай, быстро. А то все только пугают.

Старик сжимается, задерживает дыхание, жмурит глаза.

- Не умирается, - говорит он и протяжно выдыхает из себя воздух: - Может, завтра. Или ночью во сне. Хорошо бы во сне.

- Что это с ним? - говорит жена.

- Не видишь, умирать собрался, - орёт муж. – В узком кругу семьи.

- Чего ты орёшь? - говорит жена. - Не ори.

- Это я ору? – орёт муж и выбегает из дому.

И хлопает дверью так, что она закрывается, открывается и опять закрывается. Смотрит по сторонам. Находит взглядом ржавый топор. Выдёргивает его из пня. Подбегает к забору. И судорожно начинает ремонт.

В жаре и темноте ночи.

Под звёздами.

При луне.

Ёлка-палка

Сосульки свисают с крыш. Смотреть на них зябко. И страшно. Вдруг упадут. Уж слишком они длинные. И толстые. И острые. Но Мишка всё равно на них смотрит. Задирает голову и смотрит. Пока шапка не соскальзывает с головы в снег, за спину. Тогда он нагибается, поднимает шапку и нахлобучивает её на макушку. И опять задирает голову. И опять всматривается в кончики сосулек. Надеясь заметить, как они увеличиваются, как растут. Заметить, конечно, ничего не удаётся, как не удаётся увидеть движение часовой стрелки. Но он всё равно надеется. И всматривается. Всматривается до тех пор, пока в глазах не становится мутно. «Вот бы она упала», - думает Мишка. И она падает. Самая большая, самая толстая, самая длинная сосулька, растущая от самой крыши, обрывается и падает мимо верхнего балкона вниз. Летит в палисадник. Задевает тую, сбивая с неё снег. И сначала врезается в наст своим остриём, а потом сверху разламывается сама собой на части и дребезги. И разрушается.

- Как в кино, - говорит Мишка. – Ну точно, как в кино.

В каком кино он видел нечто похожее, Мишка не помнит. Может, он и не в кино это видел. А где-нибудь во сне. Потому что сны у Мишки тоже бывают, как кино. Только не цветное. Цветное кино Мишке во сне не крутят. 3D крутят, ужастики крутят часто, а цветное никогда. Почему-то. И спросить, почему, не у кого. У мамы Мишка спрашивал, она сказала «не задавай дурацких вопросов». И у папы он спрашивал, но папа вообще ему не ответил. Может, не слышал. Или не понял, о чём у него спрашивают. Или был занят чем-то своим и думал о своём, а не о Мишкином.

Папа и сейчас занят. Пока Мишка рассматривает сосульки, он очищает от снега машину, скребёт скребком лобовое стекло и прикидывает, сможет ли выехать через снежный намёт без помощи лопаты. Ехать папе никуда не хочется. И лопатой махать не хочется.

- Чего стоишь? - говорит он и даёт Мишке щётку. – Помогай.

Мишка берёт щётку и начинает заново чистить лобовое стекло. Снег падает, а он его сметает. Снег падает, а он сметает.

- Смахни и с боковых, - говорит папа. – И с заднего.

Мишка идёт вокруг машины, скучно помахивая щёткой.

- Поехали уже, я не успеваю, - говорит он.

- Поехали… - говорит папа и вынимает из багажника лопату. – Поедешь тут.

В конце концов выезжают, скользя, на дорогу. Лопата позвякивает в багажнике.

- Резину надо менять, - говорит папа. И включает радио.

Радио играет и поёт. Мишка молчит. Настроение у него испорченное. С самого утра. То есть с завтрака. Мама дала ему поесть, а он сказал: «Не буду я есть». «Почему это ты не будешь»? – сказала мама. «Потому что это гадость», - сказал Мишка. Мама расстроилась и закатила Мишке оплеуху. А Мишка сказал: «Сейчас позвоню в полицию, пусть она приедет и тебя застрелит. Номер я знаю». Мама расстроилась ещё больше. А папа сказал: «Ну хоть бы раз дали спокойно поесть». Встал и вышел из-за стола. И Мишка тоже встал и вышел. А мама сидела ещё какое-то время, а потом начала убирать посуду. И долго её убирала. После чего они с папой разговаривали. И Мишка слышал только слово «ребёнок», которое повторялось. «Ребёнок должен. Ребёнку необходимо. Ребёнка надо»…

- Я во двор, - сказал Мишка в закрытую дверь кухни, оделся и ушёл. Смотреть на сосульки.

И смотрел, пока не вышел злой папа и не начал откапывать машину, сказав Мишке «сейчас поедем».

- Куда поедем? - спросил Мишка.

- На кудыкину гору, - сказал папа.

Папа в последнее время всегда злой. Потому что его опять не приняли в оркестр. Или в группу. Мишка точно не знает, куда не приняли папу. Но знает, что не приняли. И он по вечерам ходит на работу, а целыми днями дудит в шкаф. Открывает его, направляет внутрь, в одежду, трубу и дудит, чтобы не раздражать соседей. Репетирует.

Где папа работает, Мишка тоже не знает. В школе учительница у них спрашивала, кем работают папы, и все по очереди рассказывали. А Мишка сказал «я не знаю». Он мог, конечно, сказать, что папа дудит трубой в шкаф, но постеснялся.

Иногда папа ходит куда-то и показывает там, как хорошо он умеет дудеть на трубе, а его не принимают. Не смотрят даже на то, что о нём газета писала. Это когда он выступал в театре с Дэвидом. Дэвид играет на рояле и не говорит по-русски, а только по-английски и по-немецки. С Мишкой он говорил по-немецки. А папа играл с ним на трубе в театре. Но его и в театр не приняли. И папа сказал маме:

- Мудаки. - И сказал: - Голощёкину я подходил, Темирканова устраивал, а этим холодноват.

- Успокойся, - сказала мама, - успокойся.

А папа сказал:

- Так и буду в этой твоей Германии сортиры мыть.

- Что такое мудаки? – сказал Мишка.

И на него накричали.

Музыка из радио папе не нравится. И он переключает его на другую станцию. Снова и снова переключает. Пока не возвращается к первой.

Они едут наобум по улицам. Машин на улицах нет. После Рождества всё погрузилось в отдых. В каникулы. Папа едет медленно, иногда притормаживает. И едет дальше. Наконец, он останавливается. И выходит. Мишка тоже выходит. Они смотрят на высокую ёлку, воткнутую в сугроб. Ёлка кажется живой. Немцы в этом году ёлки не бросают у баков, а втыкают в сугробы. Потому что сугробов в этом году навалом.

- Пойдёт? - спрашивает папа.

- Да, - говорит Мишка.

- Высокая, - говорит папа, – ёлка-палка.

- А ты ехать не хотел, - говорит Мишка.

Папа вынимает дерево из снега и закидывает на крышу машины. И пристёгивает к багажной раме резиновыми жгутами. Крест на крест. И ещё несколько раз крест на крест.

- Вроде держится, - говорит он и садится за руль. Мишка садится рядом.

В машине он ездит, как взрослый. Без детского сиденья. Хотя ему только восемь лет. В кого он уродился такой длинный, неясно. Мама говорит, в её двухметрового дедушку. Которого никто не видел, потому что его на войне убили.

У дома папа отстёгивает ёлку и втаскивает её по ступенькам в квартиру. Мама говорит:

- Хорошая. До старого Нового года простоит.

- Такая перед Рождеством тридцатку стоила, - говорит папа.

- А то и больше, - говорит мама.

- Куда её?

- На балкон.

Мишка разочарован.

- А наряжать?

- Тридцать первого, - говорит мама. - Успеем.

Ёлку выносят на воздух. А к маме приходит клиент. Мишка и папа закрываются в комнате. Мама усаживает клиента в прихожей. И начинает стричь.

Мишкина мама стрижёт клиентов дома, по-чёрному. Стрижёт хорошо, а почему это называется «по-чёрному», Мишке знать не положено. Клиенты после её стрижки становятся моложе и красивее. Даже самые некрасивые и самые немолодые. И все ей советуют идти работать в салон. Но мама от их советов отмахивается, говоря, что диплом техноложки в салонах не котируется. Ещё она говорит: «Клиенты обязаны быть мною довольны. Иначе сдадут». - И: «Я, - говорит, - как врач на больных, на клиентов не обижаюсь». Хотя обижается. Клиенты, они же разные бывают. Есть, например, у неё один весёлый дядька. На днях пришёл, говорит: «Хотите потрясающий анекдот? Бывший дирижёр рассказал. Проститутка, - говорит, - вышла замуж за трубача и через неделю опустилась до его уровня». Мама и папа посмотрели друг на друга и отвернулись. И папа увёл Мишку в комнату, наверно, думал, Мишка не знает, что такое проститутка. А мама спросила только: «Стричь, как обычно»?

- А почему у них ёлка раньше, чем у нас? – спрашивает Мишка в комнате.

- Потому что с ёлкой они своё Рождество празднуют.

- А мы?

- А мы Новый год.

- Почему?

- Так у русских принято.

- А мы русские?

Папа берёт в руки свою трубу и смотрит в неё, как в зеркало, и в ней искажается.

- Ты русский на три четверти.

- На сколько?

- На три четверти. Смотри. Тебя родили мы с мамой.

- Вдвоём?

- Нет, родила тебя мама, я только помогал.

- Как помогал?

Папа начинает что-то мямлить, пытаясь доступно объяснить. Но Мишка говорит:

- Что ты меня запутываешь? Ты скажи, что именно ты делал?

Папа сказать не может. Или не хочет. Поэтому говорит:

- Так! Вернёмся к нашим баранам. Русский ты на три четверти. Две четверти - мамины, одна – моя.

Мишка не очень понимает, что за четверти такие, папо-мамины. Но на всякий случай спрашивает:

- Это мало?

- Для чего?

- Чтобы быть целым русским.

- Да чёрт его знает, - смеётся папа. – Вас, русских, не разберёшь.

Мишка вспоминает, как они ездили летом в Россию и ходили на кладбище.

- А почему у бабушки с дедушкой ёлка стоит и летом тоже? – спрашивает он.

- Потому что она растёт, - говорит папа. - Я её там посадил. Ещё до нашего отъезда.

- Зачем? – спрашивает Мишка.

- Не знаю, - говорит папа. - Обычай такой.

- Русский?

- Наверное, русский.

- Как цветы ломать?

- Цветы?

- Ну, помнишь, - говорит Мишка, - ты цветы сломал, перед тем, как на камень их положить. Сказал - русский обычай. Помнишь?

- Да, - говорит папа, - обычай.

И говорит:

- Помню. Конечно, помню.

«Игрушки»

Эта девочка маленькая и задумчивая. Стоит вечно задумчиво в самых разных местах. У выпуклой витрины «Игрушек» девочка стоит каждый день. Благо, игрушечный магазин прямо в торце их дома. Раньше на его месте был молочный магазин. Потом хлебный, потом аптека, потом ничего не было, а потом рабочие выдрали из стены несколько плит и вставили витрину. Теперь, идя в школу или из школы, девочка останавливается здесь и стоит. И смотрит. Портфель оттягивает руку, плечо опускается, ладонь потеет, а она смотрит. Хотя в витрине выставлены не куклы и тому подобное добро, а конструктор. Большой автомобильный конструктор. Рамы, моторы, кузова, колёса. Всё это можно собирать, разбирать и переставлять, меняя местами, как хочешь. И девочка хочет. Очень хочет. Несмотря на то, что она девочка. А не мальчик. И она останавливается у витрины и рассматривает этот конструктор. Стоящий слишком больших бешеных денег. Таких бешеных денег у них с мамой нет. У них есть только обычные деньги. Деньги на всё самое необходимое и важное. И мама скажет «кому нужен твой конструктор, его на хлеб не намажешь». Так именно и скажет, если попросить её конструктор купить. Даже если на день рождения. Который не скоро. День рождения всегда бывает не скоро, а скоро всего несколько дней в году. И потом опять не скоро.

- Смотришь?

Девочка оборачивается. Это Колька. Сосед.

- Смотрю.

Они стоят рядом и видят себя в витринном стекле. Потом Колька бьёт своим портфелем по её портфелю – сверху, около ручки. Портфель выскальзывает из потной ладошки и падает в пыль. А Колька с криком «у-у-у» бежит по дороге. Он расставил руки, как самолёт. И летит, мотыляя портфелем.

Девочка наблюдает за Колькой, пока он не сворачивает за угол дома. Поднимает портфель. Рукой отирает его от пыли. Ладошка у девочки маленькая и влажная, а пыли много. Пыль размазывается и пристаёт к руке. Наконец, девочка уходит, оглядываясь на витрину. «Колька дурак, - думает она. – Колька – дурак».

В подъезде девочка снимает с шеи ключ. И стоит. Пока глаза привыкают к темноте.

Дома никого нет. Мама на работе.

Девочка отпирает дверь. Снова вешает ключ на шею. Дверь изнутри захлопывается автоматически.

Обувь и портфель она оставляет в прихожей. Проходит в кухню. На плите стоит сковорода, накрытая крышкой. В сковороде пюре, котлета и маргарин. Для разогрева. Девочка поворачивает краник, чиркает спичкой и подносит её к конфорке. Газ шипит и вспыхивает. Девочка смотрит на огонь. Она думает, что огонь – это красиво. И похоже на розу. Правда, не очень. Сковорода начинает постреливать, маргарин растекается лужей с разводами и вскипает. Девочка мнёт ложкой пюре, смешивая его с маргарином. Ждёт, пока нагреется. Переворачивает котлету. Ещё ждёт. Есть хочется уже невыносимо. Потому что в школе девочка не завтракает. Почти месяц. А деньги на булочку с молоком она складывает в пенал. И прячет его в надёжное место. На самое дно портфеля, под учебники. Чтобы когда-нибудь в будущем купить конструктор.

Всё. Терпение кончается. Девочка гасит огонь, находит тряпку и обматывает сковороде ручку. Переносит еду на стол. Отрезает кусок хлеба. И берёт вилку. «С улицы придя домой, первым делом руки мой», - думает девочка. И поддевает картошку вилкой. Картошка местами согрелась, а местами нет. «Это ничего», - думает девочка и ест. Чувство голода медленно притупляется, превращаясь в сытость.

Поев, девочка ставит сковороду в раковину, на гору грязной посуды, пускает воду и мылом моет ладошку. Потом подставляет под струю пальцы и следит, как с них стекает вода. Следит долго. И задумчиво. За водой, если вода течёт, она может следить бесконечно. Но в дверь, как назло, звонят. Девочка вздрагивает. И подходит к двери:

- Кто?

- Я.

- Мама тебя впускать не разрешает, - говорит девочка.

- Я тебе дам, не разрешает, открывай.

Девочка проворачивает замок. Руки мокрые. Пальцы скользят.

На пороге стоит папа. И от него плохо пахнет. Он проходит мимо девочки и садится на диван.

- Как дела? – говорит папа.

Девочка не отвечает.

- Обедаешь? – говорит папа и поводит носом.

Девочка молчит.

- Вся в мать, - говорит папа.

Девочка стоит перед ним и, что ответить, не знает.

Неожиданно её выручает мама. Она приходит с работы раньше обычного.

- А, - говорит мама, - желанный гость.

Девочка уходит из комнаты, а мама в неё входит, и начинает не то ругаться, не то беседовать с папой.

«Может, он купит», - думает девочка.

Возвращается в комнату и говорит:

- Па.

- Так что, не дашь? – говорит папа.

- Нет, - говорит мама.

- Па, - говорит девочка.

- Делай уроки, - говорит мама.

А девочка говорит:

- Не хочу.

- Я тебе дам, не хочу, - говорит папа.

- Уходи, - говорит мама.

- Ладно, - говорит папа.

- И не приходи.

- Ладно.

- Ты ещё здесь? – говорит мама.

- Здесь, - говорит девочка.

- Делай уроки, - говорит папа. И уходит.

Мама запирает за ним дверь и говорит то же самое.

Девочка приносит из прихожей портфель. Садится за стол. Задумывается. Вынимает из портфеля тетрадку. Кладёт на стол. И сидит над ней неподвижно. Она думает, что могла бы играть с конструктором очень аккуратно. Чтобы он сохранился, пока у неё родится дочка. И дочка тоже бы с ним играла. Ещё она думает, почему у других детей полно бабушек и дедушек, а у неё их вообще нет. Или они есть, но где-то далеко, и конструктор у них не попросишь.

В дверь опять звонят. Девочка опять вздрагивает. Пауза, и она слышит голоса. Мамин и мужской. Они то говорят, то смеются, то молчат. Девочка прислушивается. Это Славик. Он приходит к маме почти каждый вечер. А сегодня пришёл вот днём. Девочка называет его Сявой. И относится к нему равнодушно. То есть она никак к нему не относится. И он к ней тоже никак. Так что он уж точно конструктор не купит. Он вообще никогда ничего ей не покупает. Наверное, у него нет денег. Или он жадный. И всё-таки девочка решает попробовать. Попытать счастья. Мало ли что. Она встаёт из-за стола и идёт в комнату. Мама и Сява сидят на диване. Его костлявые пальцы теребят мамино колено. Девочка начинает издалека. Она говорит:

- Сява, у тебя деньги есть?

- Деньги? – говорит Сява и смеётся. – Денег нет.

- Я так и думала, - говорит девочка.

Она возвращается за свой стол. И опять ничего не делает, только думает о конструкторе. Думает она о нём и в туалете. И когда ложится спать. И во сне. И утром. Всё думает и думает, думает и думает, бесконечно.

В школу девочка опаздывает. Простояв у витрины дольше, чем было можно. И учительница на неё кричит. Учительницу девочка не любит. Потому что учительница кричит, когда девочка не может ответить на вопрос. А девочка не отвечает ей даже тогда, когда ответить может. Потому что она её не любит.

- Садись уже, - говорит учительница. – И скажи матери, чтоб пришла.

Девочка садится и сидит за партой, думая о том, что мама её снова побьёт. Ещё она смотрит в пустое окно. И в затылок Свиридова, который маячит перед нею весь день.

Когда уроки заканчиваются, девочка застёгивает портфель, вытаскивает его из парты и уходит домой. Как всегда, она останавливается у витрины и расплывчато в ней отражается.

Конструктора в витрине нет. Исчез. Девочка закрывает глаза. Открывает. Конструктора нет. «Купили, - думает девочка. – Кому-то его купили».

Она ставит портфель в пыль и молча плачет. Потом оглядывается вокруг, видит голубя, ковыляющего в пыли, видит камень, из пыли торчащий. Отпугивает голубя, выковыривает камень и бросает его в витрину. Витрина не разбивается.

- Ах ты дрянь, - говорит какая-то тётка. – Что ж ты делаешь.

Девочка плачет и смотрит на тётку. Тётка говорит всякие слова и приближается. Девочка пятится от неё и бежит. Бежит и плачет. Пыль выстреливает из-под сандалий. Пых, пых. Девочка бежит быстрей и быстрей. Но ужас всё равно её настигает: «Портфель, - думает она. – Я оставила там свой портфель».

 

Книги Александра Хургина можно купить. Но можно и не покупать. Но лучше купить

© Александр Хургин, 2013

© Alex Kachanov, разработка сайта, 2011